Category: криминал

кот

Сказка о воре

В одном царстве-государстве жил знаменитый вор, который заходил в сокровищницы богатых людей как домой. Когда этого вора поймали, эмир приказал: пусть с самого раннего утра до позднего вечера преступник стоит у позорного столба на рыночной площади, и каждый, кто имеет на то желание, пусть плюёт ему в лицо и бьёт его. Сказано — сделано. Весь день, с первых лучей рассвета, вор простоял у позорного столба на рыночной площади. Солнце палило его. Добрые граждане подходили к нему, били и плевали.

Стемнело. Рынок опустел. В сумерках к позорному столбу приблизилась кавалькада во главе с эмиром.

Оплёванный, измученный вор висел в путах на грани обморока.
— Эй, вор! — окликнул его эмир.
Тот шевельнулся.
— Скажи мне, был ли в твоей жизни день хуже этого?
В ответ послышалось невнятное бормотание.
— Говори громче, я не слышу тебя.
— Был и хуже, — прохрипел вор уже слышнее.
— Вот как? — эмира как будто бы забавлял этот диалог, — и что же это был за день, о повелитель отмычек?
— В тот день, — отвечал вор, — ко мне пришли гости, и нечем оказалось их угостить.
Эмир удивлённо посмотрел на вора.
— У этого человека есть чувство чести. Развяжите его.
кот

Об иностранных словах



Не первый раз сталкиваюсь с недоумением, иногда выраженным и в агрессивной форме: что это у вас в этой вашей психологии всё не по-русски? Абъюз какой-то, виктимблейминг... Жаргон! Почему бы не сказать без выкрутасов, по-русски:

- Обвинение жертвы?

Хорошо, допустим, не виктимблейминг, а именно обвинение и именно жертвы. С чем ассоциируется понятие жертвы в русском словоупотреблении? Первым же значением советский из советских словарь Ожегова даёт: В древних религиях: приносимый в дар божеству предмет или живое существо (убиваемое), а также приношение этого дара (жертвоприношение). Жертва, которую обвиняют - не предмет, не лань, увитая цветами, и не курица. Терзают её не в угоду некому жестокосердному божеству. Но первая ассоциация будет именно "из древних религий", а вторая - с пометой "высок." - добровольный отказ от кого-чего-н. в чью-н. пользу, самопожертвование. Добровольность, добродетель, готовность положить себя на алтарь - вот второй понятийный слой термина "жертва". Третьим значением окажется наконец-таки: о ком-н. страдающем от насилия, несчастья, неудачи, и все мы ещё вволю надискутируемся, страдает обсуждаемое лицо или нахально притворяется. Некоторым ведь и в когтях тигра удаётся хорошо устроиться!

А если рассуждать об обвинении, то само понятие обвинения в русском языке имеет выраженный юридический, процессуальный оттенок. Тогда как в английском обвинять юридически - to accuse,  а to blame предполагает общественное порицание, упрёк. Виктимблейминг - это когда жертву не только винят, но и виноватят. А так - никто ведь никому обвинений не предъявляет, на заседание суда не вызывает и к прокурору пред светлы очи  не тащит, верно? Мы просто имеем мнение, что могла бы эта предосудительная особа и подлиннее юбку-то напялить! Какие же мы обвинители жертвы?

С абъюзером та же проблема. Ну, пойдём мы по стопам адмирала Шишкова и прикаажем вместо заморского труднопроизносимого термина писать "насильник". Какие ассоциации у мимо проходящих с понятием "насильник"? Звероподобный тип с клеймом во весь лоб, сексуальный преступник, растлитель. А коль скоро сексуального преступления не было - какой же это насильник?

Чувствую, без иностранщины не обойтись.
кот

О Макаренко

Неизвестно почему, но когда заходит речь о том, возможно ли изменить личность, почти всегда вспоминают Антона Семёновича Макаренко. Я читала и перечитывала всё, что нашла, но абсолютно не понимаю, где личность, а где Макаренко. Как в старом анекдоте: где имение, а где вода.

Во-первых, все, кто читали хотя бы первую часть "Педагогической поэмы", не могут не озадачить себя вопросом, как Антону Семёновичу удавалось столь долго сохранять своё место. Во вверенной ему колонии ЧП громоздится на ЧП и Чп погоняет. Колонисты воруют, хулиганят, даже грабят на большой дороге. Один из воспитанников колонии в открытую поддерживает интимную связь с воспитательницей. Да уже одного этого было бы достаточно для увольнения по статье любого директора современного детдома. В продолжение сюжета происходит убийство, причём убийство новорождённого младенца, несколько суицидов, и даже сам заведующий колонией пытается наложить на себя руки. Но, что характерно, отношение к этим безусловно мрачным событиям и у колонистов, и у сотрудников абсолютно без рефлексии. Пустяки, дело житейское. Вот как замечательные колонийские коллективисты провожают в последний путь повесившегося товарища:

Хлопцы встретили самоубийство Чобота сдержанно. Никто не выражал особенной печали, и только Федоренко сказал:
- Жалко казака, - хороший был бы буденновец!
Но Федоренко ответил Лапоть:
- Далеко Чоботу до Буденного: граком жил, граком и помер, от жадности помер.
Коваль с гневным презрением посматривал в сторону клуба, где стоял гроб Чобота, отказался стать в почетный караул и на похороны не пришел:
- Я таких, как Чобот, сам вешал бы: лезет под ноги с драмами своими дурацкими! [...]
- Выкручуете, хлопцы, - сказал Семен. - Этого я не люблю. Повесился человек, ну, и вычеркни его из списков. Надо думать про завтрашний день.


А вот так милейший Карабанов, будущий зав. колонией, рассказывает, как возил убитого колонисткой младенца на вскрытие:

Возвратился он в большом воодушевлении:
- Ой, чого я гам тилько не бачив! Там в банках понаставлено всяких таких пацанов, мабуть, десятка три. Там таки страшни: з такою головою, одно - ножки скрючило, и не разберешь, чы чоловик, чы жаба яка. Наш - куды! Наш - найкращий.
Екатерина Григорьевна укоризненно покачала головой, но и она не могла удержаться от улыбки:
- Ну что вы говорите, Семен, как вам не стыдно!
Кругом хохочут ребята, им уже надоели убитые, постные физиономии воспитателей.


Обхохотаться, честное слово. Убийцу, впрочем, из колонии выставили: "отвратительно жить с нею в одной комнате". Вообще Макаренко с трудновоспитуемыми не церемонился - чуть что, вот тебе Бог, а вот порог. Так он выставил уже упоминавшегося Карабанова и его друга Митягина, которые по выдворении грабили на большой дороге. Сам педагог говорит об этом событии: Вам страшно хотелось бы, чтобы и Митягин и Карабанов были нами осилены. Так всегда ничем не оправданный максимализм, каприз, жадность потом переходят в стенания и опускание рук. Либо все, либо ничего - обыкновенная российская припадочная философия. Не жадничай, легко списывай со счетов вверенных тебе воспитанников, и настанет светлое будущее.

Во-вторых и в-главных, никаких "личностей" Макаренко не переменял. Настоящий "блатной", потомственный вор был из основной группы колонистов один лишь Митягин, которого и вытурили. А остальные... Воспитанники наши были прекрасно одеты: галифе, щегольские сапоги. Прически их были последней моды. Это вовсе не были беспризорные дети. Задоров и Ветковский - выходцы из интеллигенции, Калабалин, Бурун, Братченко - из крепких, здоровых крестьянских семей, Вася Полещук - сын полка... Они воровать-то пошли не воровства ради, а потому что жрать хотели. В этом, кстати, и глубокий смысл действий новой власти. Выбей у людей землю из-под ног, не покорми годик, они тебе за корку хлеба плясать будут.

Я не призываю сбрасывать Макаренко и макаренковскую педагогику с парохода современности. У него много можно почерпнуть, хотя отсутствие профессиональной подготовки и неприятие теории пошли ему скорее во вред. Я просто первоисточники люблю.
кот

Странное дело, непонятное дело

Подскажите, кто поопытней: почему сейчас, в современном изводе этики любая заявка о своих потребностях, своих стремлениях расценивается как провокация, манипуляция, шантаж? Особенно если эта заявка исходит от женщины - мужчине. Я иногда не улавливаю даже, о чём идёт речь в запросе. Допустим, молодая - или не очень молодая, как это они нынче пишут: а годы идут, мне уже двадцать четыре! - девушка высказывает недовольство тем, что т.н. гражданский муж долговато не делает официального предложения. Естественно, раздаётся глас здравого смысла:
- Милая мадемуазель, а почему бы вам не сказать словами через рот: Милый, хочу сделаться мадам!
- Как можно! - ужасается мадемуазель в ответ, - Ведь я же не хочу им манипулировать!

Или женщина долгие годы в браке мучительно страдает от какой-то неприятной привычки мужа, или его грубой, сальной манеры шутить, или от какого-нибудь сексуального экивока. Страдает - и молчит в тряпочку. Естественно, находится доброхот, который от чистого сердца предлагает:
- Да скажите вы ему, пусть прекратит, а то вы!..
- Но я не вправе ставить ему условия, - вскидывается возмущённая супруга, - разве можно шантажировать?

И так далее, и тому подобное. Он сам должен дозреть, он сам должен понять, он сам должен догадаться... И, само собой, не дозревает, не понимает, не догадывается и едва ли поставлен в курс, что ему нужно-таки это делать. Откуда это? От известных слов хромоногого профессора Воланда:
- Никогда и ничего не просите! Особенно у тех, кто сильнее вас! Сами предложат, и сами всё дадут.
Ах, как удобно сильным такое изречение. Ждите, ждите, пока вам предложат, дадут. Догонят и ещё дадут. Это даже не обесценивание потребности, это придание ей антиценности, ценности с обратным знаком. Специально копирую из словаря:

Шантаж — угроза компрометирующих или клеветнических разоблачений с целью вымогательства чужого имущества или разного рода уступок.

И ничто иное.

Психологическая манипуляция — стремление изменить восприятие или поведение других людей при помощи скрытой, обманной или насильственной тактики.

А что открыто, правдиво и ненасильственно, ир манипуляцией по определению не является.
кот

Как моя бабушка обезвредила опасного преступника

Сегодня, в день снятия блокады, в этот прекрасный и благословенный день, когда принято ходить плакать на кладбище, мне хочется начать рассказ о своей бабушке, маминой маме. Когда началась война, ей было десять лет, и первую, самую страшную блокадную зиму она пережила в Ленинграде. За день до одиннадцатого дня рождения на рабочем месте погиб от голода её отец, Андрей Макарович Родионов. Летом 1942 года прабабушке с детьми удалось эвакуироваться сначала в Калининский район, потом в Сибирь. Жили очень трудно. Несмотря ни на что, бабушка вернулась в Ленинград, чтобы получить образование. Из-за тяжёлого материального положения пришлось забыть о своей мечте - стать учительницей словесности. В педагогическом училище не было стипендии, а поступать надлежало туда, где хоть несколько рублей да платят. Поэтому бабушка закончила техникум зелёного строительства по специальности "цветовод-декоратор" и работала в огромном цветочном хозяйстве в Куйбышеве.

Воспоминания о юности у бабушки одновременно лучезарные и очень горькие. Разгул насилия и преступности в послевоенном обществе - это не выдумка советофобов. Возвращаясь с работы, девушки из цветочного хозяйства запасались ножницами для обрезки роз и секаторами - ради самообороны. Много лет спустя, уже выйдя замуж за офицера и живя в военных городках, где все друг друга знали, бабушка сохранила обострённое чувство опасности. И, как выяснилось, не зря.

Однажды у деда были гости. Дед вообще отличался радушием и хлебосольством, а на бабушке лежала задача эти хлеб-соль и радушную атмосферу обеспечить. То есть целый день она готовила, потом накрывала на стол и занимала гостей, а вечером, ближе к ночи, перемывала горы посуды. Итак, у деда гости, он оживленно беседует, выпивает, закусывает, и вдруг бабушка трогает его за рукав:
- Юра, там кто-то кричит.
У деда была шаблонная фраза на все случаи жизни : "да ну тебя, самое!" Готова биться об заклад, что именно её он и произнёс.
- Нет, Юра, там точно кто-то кричит "Помогите!"
- Да ну тебя, Соня, тебе кажется.
- Юра, надо идти.
- Надо тебе, так иди.

И бабушка пошла. Предусмотрительно захватив с собой доску от забора. Крики впотьмах затихали, но она уверенно добралась до оврага, и что же там увидела?
Окровавленная, без сознания, на земле лежала жена одного из офицеров, и над ней склонялся мужчина, которого бабушка никогда раньше не встречала. Посторонний в военном городке - достаточно редкое явление, а это был не просто посторонний, а здоровенный детина, косая сажень в плечах. Такого и не захочешь, а запомнишь.  Так вот, мужчина этот расстёгивал штаны.

Чтобы понять дальнейшее, надо знать мою бабушку. Низенькая, очень полная, больная гипертонией и мучающаяся одышкой, она не колебалась ни секунды. Благо детина стоял спиной, она разбежалась и врезала ему доской по затылку. Преступник упал ничком. Бабушка ему добавила как следует и стала звать на помощь.

Тут, конечно, прибежал дед и прочие гости, кто с топором, кто с фонарём, вызвали милицию, пострадавшую отвели домой, и через полчаса она уже могла давать показания. Как выяснилось, мужчина, задержанный бабушкой, недавно отбыл длительный срок за многочисленные изнасилования. Только что освободился, сел на поезд, сошел где попало и отправился снова насиловать. Так моя бабушка обезвредила опасного преступника.
кот

Национальный вопрос

Ру-психолог обсуждает групповое изнасилование двенадцатилетней девочки, которое совершили израильские подростки. Мать несчастного ребёнка дала интервью; в комментариях было замечено, что акцент у неё русский. И тут модератор сообщает: нет, ни девочка, ни насильники не российского происхождения. И на словах "ни насильники" я так: Уф. Слава Богу.

А потом задумалась, интересно, почему слава Богу. Вспомнила только из Дины Рубиной:

Отлично помню момент, когда спустя несколько минут после убийства Ицхака Рабина, все «русские» кинулись звонить друг другу. И почти у каждого первым вопросом было:
– Кто он, кто?!
– Какой-то парень, израильтянин, – ответила я.
– Кто?! – чуть ли не в истерике задал мой друг тот же вопрос.
– Студент университета.
– Да, но кто он, кто?!!
И я, наконец, поняла вопрос.
– «Йеменит», – сказала я. И мой друг шумно выдохнул в трубку.
– Слава Богу! – произнес он, мягко говоря, бестактно. Но я знала – что он имеет в виду: слава Богу, что не «наш»…